КомпроматСаратов.Ru

Нет ничего тайного, что ни стало бы явным                         

Домашняя библиотека компромата Дениса Меринкова

[Главная] [Почта]



С ВЕРШИНЫ ВСЕ ТРОПЫ ВЕДУТ ВНИЗ.



 

Крутову нельзя ни доверять, ни доверяться

Позвонили из редакции, попросили дать оценку открытому письму чёрного пиарщика Крутова депутату областной Думы Ландо. Просто так, сам для себя, я писанину Крутова избегаю читать. На мой вкус, пишет он тексты плохо. Статьи его заурядны, не хорошо построены, неряшливо скроены, бывает, с ядовитой примесью лжи. То есть, это не работа мастера. По когтю льва, – говорили римляне. Вот не тот коготь, и отнюдь не тот лев, задроченный какой-то.

 

А тут пришлось читать длиннющее, как павлиний хвост, письмо, которое напомнило мне роман «Улисс» американского писателя Джеймса Джонса. Такой 55-листовой поток сознания. Недаром главред «Общественного мнения» Алексей Колобродов называет Крутова «монументалистом». Писать так можно бесконечно долго, писать так можно обо всём, как это и делают Алексей Почечуев и Игорь Осовин на своём сайте conspirology.org, но смысла в этом лично я не вижу ни малейшего. По прочтении письмо Крутова не оставляет после себя абсолютно ничего, кроме серой, глухой, тошнотворной тоски.

 

Впрочем, мне не рецензию заказали, а статью-размышление. То есть, я не в коммуникацию между Александрами Ландо и Крутовым вмешиваюсь, а сообщаю свои соображения о происходящем. Письмо-то открытое, то есть автор его преследовал, в том числе, и реакцию общества. Признаюсь сразу, меня письмо раздосадовало. И дело не в том, что в нём Александр Николаевич «сворачивает кровь» Ландо, показывая, насколько он превосходит Александра Соломоновича в последовательности, бескорыстии, одностандартности, благородстве и знании права. О чём бы мы ни говорили – мы говорим о деньгах, и о ком бы мы ни говорили – мы говорим о себе. И вот, чтобы растолковать причину своей досады, мне тоже придётся начать со своей истории.

 

Во второй половине девяностых моя семья жила на два государства – Украину и Мальту. Можно сказать, что мы работали в Киеве, а жили в Пачевилле, т.е. пригороде Сант-Джулианса. Однажды я зашёл к своим друзьям в Сант-Джулиансе со свежим номером ежедневной «Столичной газеты», которую издавал в Киеве. Мои друзья, абхазы по национальности, были тренерами и владельцами дельфинов-афалин из Батумского дельфинария. Этот дельфинарий был закрыт в 1991 году из-за нехватки средств. Дельфины были вывезены на Украину, а затем – в Югославию. Двое из них пропали во время войны в Югославии, остальные содержались в Мальтийском дельфинарии. Абхазская семья была большая, весёлая и гостеприимная. К ним на чашку чая заходили не только мальтийские русские, но и приезжие сербы тоже. Одного из них я и встретил, когда принёс свежий номер своей газеты с большой статьёй про боснийский городок Тузлу. Это третий по населению, после Сараево и Бани-Луки, город страны, ранее известный под славянским названием Соли, нынешнее название обозначает то же самое на турецком языке.

 

Серб, неожиданно для меня, разгневался на эту публикацию. Потому что в ней я комплиментарно описывал город его военного противника. Серб долго мне выговаривал, несмотря на то, что на первой полосе было просербское интервью. Мои заверения, мол, таков журнализм: равно предоставлять слово обеим сторонам конфликта, во внимание приняты не были. Я учился ремеслу здесь же, на Мальте, а потом ещё в Лондонской ассоциации ежедневных газет, и учителя мои иному меня не учили.

 

Помнится, главред «Эха Москвы» Алексей Венедиктов рассказывал, как в начале девяностых, будучи ещё начинающим журналистом, получил свой единственный выговор от тогдашнего руководителя «Эха» Сергея Корзуна. Во время первого путча Венедиктов взял интервью у Руслана Хасбулатова, тогда второго человека после Бориса Ельцина в государстве, и не взял ни у кого из ГКЧП. И Корзун ему сделал выговор за это. Венедиктов сказал: «Подождите, секундочку, я сидел в Белом доме, я же не мог где-то искать ГКЧП?» Корзун ответил: «Это не мой вопрос. Ты отвечал за освещение этого события, ты обязан был организовать так».

 

Размышляя над реакцией серба, я понял, что он хотел видеть во мне, прежде всего, логографа Сербии. Такое исконное балканское видение, существующее ещё со времён Древней Греции. В жизни эллина суд занимал весьма значимое место, но сильно отличался от современного. Института прокуроров не было, обвинителем мог выступать любой гражданин. Обвиняемый зачастую защищался тоже сам: выступая перед пятьюстами судьями и шестью тысячами присяжных, он стремился не столько убедить их в своей невиновности, сколько разжалобить, привлечь их симпатии на свою сторону.

 

Но это только один из приёмов. Когда обвиняемый был чадолюбив, он приводил своих домочадцев, и те умоляли судей пощадить их отца. Если он воевал, то рвал рубаху, простите, хламиду, показывая шрамы от ран, полученных в битвах за Отечество. Коли он был поэтом, то читал стихи, потрясая своей поэзией. Когда судей и присяжных столько, сколько нет подписчиков у иного саратовского издания, то доводить до каждого суть – дело безнадёжное: Сократа и того приговорили к смерти! Гораздо продуктивнее нажимать

на чувства. Не все обладали даром слова, чтобы расположить к себе слушателей. Поэтому тяжущиеся нанимали логографов, т.е. ораторов, обладавших талантом доходчиво излагать точку зрения клиента за их же деньги.

 

А западноевропейский журнализм истекает из более поздних англосаксонских судебных процессов, где интерес «пьесы» состоял именно в том, что сказал каждый из участников тяжбы, как высказался. Помимо уже упомянутого «Эха Москвы», в России этого же принципа старается придерживаться «Коммерсантъ», но бывает, что и лукавит: одну сторону цитирует дословно, а у другой из прямой речи вычленяет лишь фразы, удобные для редакции. «Диурнарии» – так называли в Риме тех, кто собирал и записывал информацию для «Acta diurna», далеких предшественников нынешних Ирины Бакаевой («Саратовская областная газета»), Елены Рахмановой («Саратовская панорама»), Ирины Жигановой («Неделя области»), Олега Злобина («Новые времена в Саратове»).

 

Последних двух я бы ещё назвал «журналисты-евангелисты». Журналисты-благовестники. Негатива избегают всеми силами, только позитивная информация: «Ребята, давайте жевать дружно», «Лучше жить, чем говорить». Понятно, что такая позиция весьма противоречит первым двум проявлениям журнализма. Ну, да, я отвлёкся.

 

По причинам, расследование которых выходит за рамки этой статьи, сложилось так, что саратовская, да и российская журналистика, в основной своей массе, стала развиваться по путям, заложенным логографами Древней Греции и диуринариями Древнего Рима. Журналисты доносят до суда общественности точку зрения и аргументы одной стороны, изредка приводя доводы другой, и то лишь для того, чтобы тут же оспорить или подвергнуть сомнению/осмеянию. Александр Крутов, насколько я понял из его письма, тоже логограф, придающий удобоваримый вид материалам, которые ему дают заказчики. По его примерам из письма выходит, что делает он это иной раз не за деньги. Именно так, не «бескорыстно», а «не за деньги». Платой служит близость к вершинам политического Олимпа; удовольствие уязвить кого-то из знаменитостей, козыряя своей нищетой: вот я такой честный, стопроцентно нравственный грязекопатель, который разоблачает аморальных сильных мира сего.

Такая вот корысть. Досада моя была не оттого, что он высказывает своё суждение о Ландо или, там, суждение своего нынешнего работодателя. А оттого, что при этом он выворачивает наружу тайны своих бывших благодетелей. Специфика профессии заключается в том, что люди, прибегая к нашим услугам, вынуждены, так или иначе, нам доверяться. Справедливо рассчитывая, что первоначальная информация между заказчиком и логографом будет закрытой от публики. Зачастую секрет заключается в самом имени человека, который заказал опубликовать то или иное мнение.

 

Настоящий журналист, по моему разумению, не должен выдавать тайн своего заказчика даже в тюремных застенках. Крутов, позволю себе сравнение, поступил так, как если бы врач-уролог или маммолог стал распространяться о том, какие анатомические подробности личностей стали ему известны в процессе их лечения. В то время, как источник информации рассчитывал остаться неназванным, Александр Николаевич повествует всю изнанку на потеху читателям («Браво, Александр! Размазали по полной… Тонким слоем по асфальту…»). Такие «откровения» подрывают доверие ко всему журналистскому цеху. Вот почему Крутова, абсолютно справедливо, называют «чёрный пиарщик». Вот каков на самом деле этот «журналист». Это неприятно знать, но полезно, я в этом убеждён – общаться с Крутовым чревато для репутации.

 

На примере письма чёрного пиарщика Крутова прекрасно видно, как зыбка грань между талантом и психопатологией. С подачи того же Колобродова выпячивается точка зрения, что Крутов, как и другие пишущие, на бумаге вымещает свои комплексы. Вот, одни психопаты их вообще не вымещают, ужасно при том больные, другие, как майор милиции Денис Евсюков, вымещают зло на окружающих, агрессивно и страшно. А вот Александр Николаевич вымещает их на бумаге, и получаются такие произведения, как, например, «Открытое письмо журналиста Александра Крутова депутату областной Думы Александру Ландо». Алексей Юрьевич Колобродов и других спрашивает, мол, вот какие у вас комплексы и что вы вымещаете? А мы говорим, да, вроде, у нас особых нет, и мы их не вымещаем. Но это, на его вкус, как-то малоинтеллектуально.

 

Образно говоря, у человека бельё пачкается и становится грязным; иногда нужно высморкать нос, деятельность человека предусматривает мочеиспускание и дефекацию, потение, выделение серы из ушей, и т.д, и т.п. Но из всего этого отнюдь не явствует, что упомянутые, условно говоря, побочные эффекты существования являются главными для изображения. Их можно упомянуть для пущей реалистичности, но фабулу на них строить нельзя. Но мы видим, что тяга к мемуарам «об исподнем» всё более набирает силу среди саратовских журналистов среднего поколения. Всё тужатся выдавить из себя нечто неслыханное о давно минувших и всем известных событиях. Я склонен оценивать это как писанину периода кризиса не нашедших себе места журналистов, когда «перья», заточенные в начале девяностых, исчерпали свой ресурс, когда начинается дегенерация этих «перьев». И эта дегенерация сказывается не только через разрушение всех моральных устоев, через изменение идеологических критериев. Но и через исчезновение констант эстетических и этических, когда публикация секретов доверившихся тебе людей, ещё вчера вызывавшая презрение, теперь прославляется («Молодец! Мордой в собственное г…вно всю эту едросовостоеросовую шваль!»). На самом деле, это не более чем горестное, тупиковое письмо упадка автора.

 

Таково моё суждение. Мне оно, совершенно понятно, представляется здравым.

 

Эдуард АБРОСИМОВ

http://www.politdozor.ru/gazets/2009/n29/politdozor_29_127.pdf

 

фото1 (политтехнолог Э.Абросимов): http://www.nvsaratov.ru/pimg/00003216_01.gif

фото2 (политтехнолог А.Крутов): http://www.om-saratov.ru/upload/iblock/231/231c06959d14d8261007c8c64b4a137c.jpg